February 23rd, 2014

Скрытые пружины войны цивилизаций

Читателю представляется черновой вариант предпоследней главы книги с рабочим названием «Социум». В книге предпринята попытка найти общие принципы самоорганизации социума.

В книге используются вновь веденные термины:

- Ментальная среда – привычное для человека окружение, определяемое религией, традициями привычками, табу и т.п.

- Дивиденд - прибавка к результатам труда, получающаяся за счет объединения усилий, по сравнению с трудом в одиночку.

- Совокупный прогноз - совокупность взаимоувязанных ожиданий всех членов социума друг от друга, которые направляют их действия.

- Опорный прогноз – предположение об успешности общности, к которой принадлежит человек, основное ожидание человека от социума.

Остальные термины можно понять из контекста.

Глава печатается с сокращениями.

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ Ч.1

               Прежде чем интерпретировать полученные нами результаты применительно к нашей стране, нам осталось подробнее рассмотреть еще один побудительный мотив поведения человека нематериального характера — инстинкт сохранения и распространения ментальной среды, а также всё, что с ним связано.

               Думаю, что многие читатели с недоверием прочли в начале нашей книги рассуждения о человеческих инстинктах, поскольку считают, что человеку свойственно рациональное, а не инстинктивное поведение. Однако же найти рациональное пояснение некоторых поступков, используя только рациональные мотивы, невозможно. К таким поступкам можно отнести, например, убийство Магдою Геббельс своих шестерых детей, или самоубийственную атаку террористов на небоскрёбы Нью-Йорка в 2001-м году. Можно пытаться понять аргументацию бесконечного спора России с Западом, но невозможно рациональными мотивами обосновать тот интерес, с которым каждый день тысячи спорщиков с одной и с другой стороны через Интернет пытаются переспорить друг друга. Только правильное понимание и учет иррациональных мотивов поведения, а не только так называемых интересов, под которыми обычно понимаются мотивы материального характера, позволяет иметь адекватное представление о свойствах социума, а в некоторых случаях помогает «выключить» эти мотивы, показывая бессмысленность или вредность побуждаемых ими действий.

               В начале книги мы отыскали объективные причины иррационального поведения, но не говорили как конкретно проявляются эти свойства человека. Сопоставляя необходимость существования сверхвнушаемости, проявлением которой является религиозность, с существованием различных типов социального поведения людей, можно заключить, что свехвушаемости не могут быть подвержены все. Это следует из того, что внушаемость предполагает следование за кем-то, а в самодостаточной социальной группе должны обязательно быть люди, сохраняющие трезвый, независимый, рациональный взгляд на вещи. Такими же соображениями можно обосновать необходимость наличия в самодостаточной социальной группе людей, склонных к восприятию нового - новых традиций, новых идей, новых религий. Следовательно, иррациональные свойства человеческой психики должны быть не равномерно распределены среди членов социума. Поэтому суждения, приведенные в этой главе, можно считать справедливыми для социума в целом, как преобладающая тенденция, но не обязательно справедливыми в отношении каждого. Кстати говоря, отсюда следует, что любые взгляды и идеи, касающиеся устройства социума, морали, законов, политики и т. п., должны вызывать разное эмоциональное восприятие, сподвигающее как к их полному принятию, так и к полному отторжению. Восприятие той или иной идеи зависит, прежде всего, от её согласованности с мироощущением человека, а не только от её логической обоснованности. За любым философским воззрением всегда можно разглядеть мироощущение его автора.

               Необходимость существования иррациональных свойств человека мы обосновали необходимостью обеспечить устойчивость связей людей в группе, которую мы называем социумом. Под связями мы понимаем существование определенных ожиданий членов группы друг от друга. Ожидания —   нематериальная сущность, существующая в сознании. Взаимоувязанные ожидания - нематериальная сущность, зависящая от сознания многих. Применительно к социуму мы назвали эту сущность — опорный прогноз. В оккультных науках сущность, порождаемая мыслями и эмоциями людей и обретающая самостоятельное бытие, называется — эгрегор. Мы тоже будем использовать это понятие применительно к любой, каким либо образом выделяющей (обозначающей) себя группе, но без какого либо оккультного подтекста, а просто, чтобы обозначить эту объективно существующую взаимозависимость (когерентность) сознания членов группы. Устойчивость этой сущности может быть обеспечена путем её очеловечивания и возникновения эмоциональной зависимости от этой сущности. Эмоциональная зависимость и есть тот иррациональный «материал», который скрепляет эгрегор социума - опорный прогноз, поскольку она заставляет пренебрегать личным и побуждает к действиям, призванным обеспечить успех этой сущности, а, следовательно, и её устойчивость. Подчеркнем, что эгрегор группы вещь не материальная. Можно, например, говорить об эгрегоре цыган, как о реально существующей в сознании цыган привязанности к этой сущности, хотя у них никогда не было своего государства со всеми его материальными атрибутами.

               К сожалению, успех социума - вещь не абсолютная. Он связан с успешностью других социумов. Во-первых, само по себе существование более успешного социума наносит вред опорному прогнозу социума, ставя под сомнение его успешность, что способствует дезорганизации и, следовательно, неуспеху. Например, успех США на фоне Мексики приводит к её дезинтеграции, исходу населения из страны, что ведет к еще большему неуспеху. Во вторых, успех социума напрямую определяется объемом совокупного прогноза и, следовательно, зависит от размеров той среды, в которой он формируется. Это толкает социум на расширение ментальных границ своего существования, например — границ употребления языка, что неизбежно наталкивается на сопротивление ментальной среды, за счет которой происходит это расширение. И в третьих, существование внутри социума ментальной неоднородности, обусловленной влиянием чужеродного эгрегора, может приводить к перераспределению потока дивиденда социума в пользу группировки, обозначаемой этим эгрегором, что приведет к его конфликту с эгрегором социума. Это те объективные угрозы, которые объясняют (оправдывают) наличие в поведении особенностей, направленных на защиту эгрегора. Эти особенности связаны с эмоциональной зависимостью от эгрегора и направляются этой зависимостью. Прежде всего, это ощущение принадлежности1 к группе, обозначаемой эгрегором, позиционирование себя, иногда даже подсознательное, «за какую команду ты играешь». Это ревностное отношение к попыткам окружения предать эгрегор — перенять чужие традиции, религию, язык, праздники и т. п. Это враждебное отношение к любым заявлениям, которые дискредитируют эгрегор, ставя под сомнение его ценность и успешность. Это неприятие фактов, которые подтверждают какую либо ущербность эгрегора, причем неприятие может заключаться не в отрицании самих фактов, а отношении к ним: - факты, порочащие собственный эгрегор, причисляются к ошибкам или к вынужденным действиям, в то время как аналогичные факты, порочащие враждебный эгрегор, считаются проявлением его ущербной сущности. Это желание нанести вред эгрегору, от которого исходит опасность, пусть даже эта опасность заключается лишь в том, что он более успешен. Это угнетенность необходимостью жить в чужой ментальной среде, если эта необходимость возникает. Это стремление популяризировать, как можно шире распространить свой уклад жизни. Перечисленные особенности допускают вложение (инкапсуляцию) эгрегоров. Например, можно считать себя полтавчанином, украинцем и европейцем одновременно. Вхождение в эгрегор более высокого уровня не исключает наличие конфликтов между эгрегорами одного уровня.

               Еще раз подчеркнем, что эти особенности поведения присущи членам социума не в равной мере, от вообще не выраженных до гипертрофированных. Кроме этого, в успешном социуме гораздо меньше причин для проявления этих качеств.

Как мы показали, для привлечения дивиденда необходимо выступать в роли координатора, а для этого необходимо быть источником определенности. Опорный прогноз, как исходная определенность, и соответствующая ему ментальная среда очерчивают ту зону, внутри которой собирается дивиденд. Инстинкт распространения ментальной среды согласован со стремлением быть координатором: таким образом эгрегор социума старается замкнуть на себя как можно большее пространство для сбора дивиденда, вступая в конфликт с другими эгрегорами. В этом и заключается рациональная основа ментальных войн. Обычные войны, как, например, Крестовые походы, часто являются лишь их продолжением,

Социум, не сумевший достаточно эффективно скоординироваться, вследствие того, что не смог внутри себя создать и удерживать необходимый уровень доверия, будет вынужден замкнуться на внешний источник определенности, что, в конце концов, приведет к постепенной деградации опорного прогноза, «рассасыванию» специфических особенностей ментальной среды и исчезновению из книги Истории. Цементирующая сила империй может заключаться в том, что метрополия для колоний выступает этим источником определенности, своеобразным донором порядка, который позволяет получить примкнувшему социуму более высокую эффективность, даже несмотря на то, что часть дивиденда метрополия забирает себе. Последнее утверждение несколько реабилитирует понятие «империя», негативное отношение к которому сложилось в последнее время, особенно на Украине.

Рассмотрим ментальное противостояние внутри социума, обусловленное наличием внутри него чужеродного эгрегора, например - национального меньшинства и соответствующей ему ментальной аномалии. Соприкосновение двух различающихся ментальных сред как суперсоглашений - своеобразных «правил игры», лежащих в основе координирования социума, неизбежно приводит к конфликту этих соглашений. Внутренне непротиворечивое сосуществование их возможно лишь в том случае, если на границе соприкосновения существуют специальные правила перехода - четко обозначенное не одинаковое отношение к своим и к чужим. Противоборство эгрегоров приводит к тому, что один из них оказывается в подчиненном (угнетенном, подавленном) состоянии, поэтому внутренне не противоречивое (консистентное) состояние доминирующего эгрегора может быть обеспечено моралью и соответствующими ей формальными правилами, допускающими существование каст, зон оседлости, гетто, резерваций, национального и религиозного неравенства и других проявлений   особого отношения к представителям подчиненного эгрегора. В общем случае можно утверждать: если в уже сформировавшуюся ментальную среду привнести извне ментальную неоднородность, то это может поставить перед социумом проблему, не разрешимую в рамках сложившейся морали. Это обязательно вызовет в социуме переходный процесс подстройки ментальной среды, который может сопровождаться выходом за рамки принятой в социуме морали со всеми вытекающими отсюда драматическими, а может быть и трагическими последствиями.

На этом мы, наконец-то, закончим рассматривать абстрактные, не привязанные к конкретике свойства социума. И хотя наша модель социума похожа на реальный социум не больше чем рисованный детской рукой человечек на настоящего человека, но даже такой примитивный образ помогает разглядеть, что у человека есть руки, ноги, глаза, голова. Окончание этой главы и последнюю главу мы посвятим примерам и использованию найденных нами закономерностей для анализа и поиска практической пользы от наших рассуждений.

Беспорядки в карельской Кондопоге в 2006 году, массовое убийство евреев в нацистской Германии, убийство Андерсом Брейвиком семидесяти семи человек в Норвегии — трагические примеры попыток разрешения проблем, являющихся следствием ментальной неоднородности. Несмотря на кажущуюся непохожесть этих событий, их объединяет одно — попытка решить проблему, выйдя за рамки современной европейской морали, требующей раздельного рассмотрения каждого по делам его, не зависимо от национальной или религиозной принадлежности. Решение здесь виделось в избавлении тем или иным способом сразу от всех, не зависимо от содеянного: от всех мусульман - в Норвегии, от всех евреев - в Германии, от всех кавказцев - в Кондопоге.

Признание реальности проблем, которые может создать для социума ментальная неоднородность, подталкивает нас к постановке вопроса о моральной реабилитации вышедших за рамки принятой морали, и в то же время мы знаем, что нетерпимость к чужакам может быть экстремальным проявлением инстинкта сохранения и распространения ментальной среды, а поэтому может проявляться без реальной на то причины. Мы не будем пытаться провести линию, отделяющую вынужденные действия от неоправданной жестокости. В случае антагонистических противоречий, когда чей-то выигрыш обязательно обозначает чей-то проигрыш, для этого нельзя найти объективный критерий,   все сводится к проблеме морального выбора. Социуму, исходя из своих собственных представлений о том, что такое хорошо, и что такое плохо, приходится решать,   как далеко можно зайти в собственной жесткости или даже жестокости, чтобы не переступить ту линию, за которой начинается моральное саморазрушение. Ограничимся более скромной задачей — попытаемся обозначить те, может быть не видимые на первый взгляд, но реальные угрозы, которые несет ментальная неоднородность, и отделить их от мнимых угроз. Это дало бы потенциальную возможность избегать проблем, требующих морального выбора и уж точно позволило бы избегать бессмысленного противостояния, вызываемого мнимыми угрозами.

Как мы отмечали ранее, формальные ограничения в поведении, называемые правом, являются лишь частью ограничений в поведении, призванных предотвратить соскальзывание социума к точке коллапса, среди которых есть и религия, и мораль, и традиции, и табу — в общем, все, что характеризует ментальную среду. Высокая способность Западного общества удерживаться в рамках права и незаметность для себя своих ментальных особенностей, которые обеспечивают эту способность, породили в нем иллюзию первичности и самодостаточности права для обеспечения жизни общества. Мы показали, что способность социума удерживаться в рамках конкретных формальных ограничений (в рамках права) зависит от соответствия этих ограничений ментальной среде социума, которая обеспечивает их выполнение, т.е. право вторично по отношению к фактической морали. Эволюция морали Европейской цивилизации, приведшая к пониманию необходимости равенства, не зависимо от национальной или религиозной принадлежности, породила соответствующие законы. Моральная ловушка, в которую при этом она попала, заключается в том, что соблюдение закона, гарантирующего равенство каждого отдельного члена социума, не зависимо от национальной или религиозной принадлежности, нивелирует, формально упраздняет значение ментальной среды, которая и обеспечивает выполнение этих законов. Если отдельные представители чужеродной ментальной среды не представляют опасности для такого социума, то начиная с некоторого порога присутствия чужеродных элементов его консистентность (внутренняя непротиворечивость) начнет разрушаться. Этому формальному определению в реальной жизни соответствует дисгармония и ненависть. Сейчас мы можем видеть, как законопослушная Западная цивилизация пытается решить эту проблему путем правовых ограничений проявления своих особенностей, там, где они вступают в конфликт с ментальной неоднородностью, а проще говоря, с помощью закона пытается придушить свою же собственную сущность. Так, например, в Норвегии, на родине Брейвика, по протесту мусульманской общины за ношение крестика во время эфира была уволена известная телеведущая компании NRK Сир Кристин Саелманн. Без сомнения, такая ситуация способствует проявлению инстинктов защиты консистентности социума, и случай с Брейвиком — экстремальное проявление этого инстинкта. В большом сообществе предотвратить подобные эксцессы непросто, тем более, что опасность потерять то норвежское общество, каким мы его знаем сейчас, реальна.

Для человечества, находящегося в постоянном поиске наилучшего устройства общества, каждая культура, каждая сложившаяся общность представляет ценность, поскольку именно она может послужить прототипом будущего, более справедливого общества. Тем очевиднее ценность для всего человечества успешного общества, такого как норвежское. И ценным оно является не только как образец для подражания, который другим может и не подойти, а в первую очередь, как свидетельство возможности (реализуемости) более справедливого общества,   вселяющее надежду и дающее стимул для других в собственных поисках справедливости. Нет ни какой гарантии, что изменившееся в результате проникновения чужеродных культур общество сможет сохранить прежний уровень социальной солидарности, и не откатится назад к состоянию с меньшим уровнем доверия и с большим внутренним напряжением.

Уважительное отношение к своей и чужой культуре и одновременное понимание реальности проблем, которые несет присутствие в обществе чужеродной культурной аномалии, а также понимание того, что эти проблемы невозможно затушевать с помощью права, приводит нас к выводу о необходимости соблюдать с ней определенную дистанцию. И в этом нет ничего противоречивого, как нет ничего противоречивого в том, чтобы любить животных и избегать панибратского отношения с тиграми. Проблема мигрантов, с которой столкнулась Европа, похожа на проблему незадачливого любителя животных, который взял на воспитание забавного медвежонка и в один прекрасный момент обнаружил у себя в доме дикого зверя. И медведь в этом, конечно же, ни как не виноват, просто его дом в лесу и его образ жизни приспособлен для других условий.

promo avsokolan august 11, 2017 14:15 15
Buy for 10 tokens
Электронная книга: https://andronum.com/product/sokolan-aleksandr-samoorganizatsiya-sotsiuma-obshchie-zakonomernosti/ Скачать в формате PDF https://1drv.ms/b/s!Au-YxrMMjV1xg74c7Ojs6Jj-Fvj7ig Аннотация В книге предпринята попытка найти общие принципы самоорганизации…

Скрытые пружины войны цивилизаций

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ
Ч.2

Стереотипы поведения, присущие одной культуре, имеющие смысл и внутреннюю и непротиворечивость для того способа жизни, в котором они сформировались, могут гипертрофированным и разрушающим способом проявиться в другой культурной среде. Вот как в статье «Опознай чеченца!» из августовского номера 2007-го года англоязычной газеты «The Exile», издаваемой в Москве, Асланбек Дадаев изображает отличительные черты соплеменников, которыми автор, без сомнения, гордиться.

«... В конце 90-х и начале 2000-х, … вайнахи, жившие в Москве и других русских городах, старались не выглядеть вайнахамиони носили 'фуцинскую одежду' (от слова 'фуцин', означающее наивного и глупого слабака, 'тряпку'), практиковали сложную для имитации походку типичного ботаника ... чтобы обмануть милицейский радар на вайнахов ... Ухищрения почти никогда не удавались .... И причина для того была проста: чеченская гордость всегда оставалась у них в глазах, в выражении лица, в их движениях тела.


               Помню, остановили меня как-то шесть милиционеров-оперативников. У меня светлый цвет кожи, … а по-русски я говорю без акцента. Они быстро посмотрели на меня … и собрались уходить, но один из оперативников ... почти закричал: 'Ребята, не отпускайте его! … Посмотрите в его холодные и надменные глаза! Это же чисто чеченский взгляд!' … Я закричал своим особым 'начальническим' (принадлежащим большому начальнику) глубоким и низким басом, который я использую по особым случаям типа этого: 'Вы совсем [нецензурное выражение]? Да я вам жизни попорчу, идиоты!'. Они быстро исчезли... »
(цитата дана по переводу оригинальной статьи на сайте inosmi.ru ).

Приветствуемые, культивируемые в чеченской среде навыки психологического давления, пренебрежительное отношение к тем, кто уступает этому давлению, позволили им в течение веков сохранять относительное равенство на уровне семейных кланов и успешно противостоять давлению со стороны соседних кавказских народов. Без сомнения, в таких моральных принципах есть своя логика, и она дает свои преимущества. Но очевидно и то, что общество, постоянно находящееся в тонусе психологического противоборства и угнетающее своих «ботаников», вряд ли когда либо смогло бы покорить 1/6 часть суши, создать автомат Калашникова и атомную бомбу, не говоря уже о мирных достижениях, как это удалось сделать россиянам. Однако, эти навыки позволяют им входить «как нож в масло» в относительно мягкую славянскую среду, подчиняя её и создавая очаги напряжения. Как теперь уже начинает казаться, им это удается делать не только на локальном уровне, но и «строить» метрополию во всероссийском масштабе, обнажая за показной лояльностью скрытую угрозу и требуя для себя особых преференций -   известный психологический прием, облегчающий уступающей стороне переступить психологический порог сдачи своих позиций видимостью «сохраненного лица».

Накапливающееся в российском обществе по этому поводу раздражение невозможно снять лишь при помощи права, потому что право не способно охватить все стороны человеческих взаимоотношений, не говоря уже о том, что не всякое общество способно обеспечить фактическое выполнение принятых в нем законов. Воспитательные мантры борцов с ксенофобией о том, что у всех наций есть плохие люди и что не следует распространять каждый отдельный эксцесс на всю нацию, слабо снижают это раздражение ввиду расхождения этого либерального идеала с действительностью.

Очевидно, что выйти из подобной ситуации без моральных потерь невозможно, тем более, когда встраивание ментальной неоднородности в общество было произведено с помощью силы, как это было в случае с Чечнёй. Жесткая линия по отношению ко всем чеченцам, как к нации, противоречит моральным основам российского общества - равенству всех составляющих его народов, и этот моральный принцип не предмет роскоши, от которого можно отказаться, а совершенно необходимое условие стабильности общества. Современная Россия, в отличие от царской, не может применить особое право по отношению к отдельному национальному меньшинству. Кроме того, это поставило бы под сомнение праведность прошедших Чеченских войн, потому что восприятие всех чеченцев как противников было бы очевидным признанием факта, что война с Чечней велась исключительно в целях национального эгоизма, поскольку чеченцы не просили себя завоёвывать и имеют право жить на своей земле, так как у них это получается. Такое колониальное мировоззрение противоречило бы представлению большинства русских о самих себе. Противоположный подход - излишне лояльное отношение, задабривание не находит ожидаемого отклика, а лишь усугубляет ситуацию, потому что уступка, в силу упомянутых особенностей чеченского характера, воспринимается ими как признак слабости. Это наносит урон чувству собственного достоинства российского общества. Если уж Россия пошла на силовое удержание Чечни, опасаясь цепной реакции распада, то ей придется пройти болезненный, но неизбежный путь адаптации ментальных сред друг к другу. Необходимым условием успеха на этом пути является успешность всего российского общества, которая, помимо прочего, означает способность правоохранительных органов противостоять коррупции и обеспечивать неукоснительное соблюдение законов. А кроме того, необходимо преодолеть отчужденность, сделать чеченцев «своими», а для этого россиянам самим придется стать немного чеченцами и, как минимум, перестать снимать патетические фильмы о спецназе в Чечне, которые, хотят этого их авторы или не хотят, делят общество на своих и чужих.

Хотя россияне и не нуждаются в наших советах, но мы все же должны сделать заключения, следующие из логики наших рассуждений. Силовое удержание Чечни было не единственно возможным выходом из возникшего конфликта. К началу второй Чеченской войны угроза распада для России миновала, и во многом благодаря тому, что получившая фактическую независимость в результате Хасавюртовского соглашения Чечня не смогла построить общество, сколь-нибудь привлекательное для национальных меньшинств России. Это позволяло поставить вопрос о признании её независимость в обмен на освобождение рабов и установление жесткого пограничного контроля. Признать независимость, конечно же, следовало без злопыхательства, и помочь молодой стране преодолеть трудности становления, а они у неё, несомненно, были бы. В обмен на потерю территории, которой метрополия фактически все равно не может пользоваться, Россия сбросила бы балласт внутреннего напряжения и получила большую свободу для развития.

Скрытые пружины войны цивилизаций

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ
Ч.3

.......

.......

              Очень важно понять, почему немецкий народ в средине двадцатого века «сошел с ума», ведь это тот самый народ, в котором и зародилась протестантская мораль Мартина Лютера - мораль современного Западного мира, осуждающего холокост. Ведь не к Ветхому же Завету, оправдывающему поголовное истребление евреями жителей городов земли Ханаанской, мы апеллируем, когда осуждаем убийство евреев нацистами! Простой ответ, что во всем виноват Гитлер и нацистская идеология, нас не устраивает. Он может устроить лишь тех, кто думает, что когда в следующий раз Зло придет на Землю, его будут звать Адольф Гитлер и его будет легко распознать.

              ......

              ......

              Ход событий в Германии, начиная с момента экономического кризиса начала тридцатых, вполне соответствует рассмотренному нами обобщенному описанию переходного процесса, начинающегося после значительного разрушения совокупного прогноза, поэтому нет смысла останавливаться на перипетиях прихода Гитлера к власти. В нашей системе понятий эти события можно обобщить так: германское общество было близко к развалу и механизм стабилизации опорного прогноза посредством инстинкта сохранения и распространения ментальной среды восстановил упорядоченность в виде директивной координации, которой и оказалась диктатура Гитлера. То же самое простым языком выразил очевидец и участник этих событий, промышленник Крупп, способствовавший приходу Гитлера к власти:

«Экономика нуждается в спокойном поступательном развитии. В результате борьбы между многими немецкими партиями и беспорядка не существовало возможности для производственной деятельности. Мы, члены семьи Круппа, не идеалисты, а реалисты… У нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое здоровое развитие. И он действительно сделал это… Жизнь – это борьба за существование, за хлеб, за власть… В этой суровой борьбе нам было необходимо суровое и крепкое руководство» (Галкин А.А. Германский фашизм. – М.: Наука, 1989)

              В результате установления диктатуры поведение германского государства стало субъективным, зависимым от интеллекта, воли, мировоззрения и психического здоровья единственного человека. Текущие свойства германского общества претерпели резкие изменения ввиду того, что руководящие роли в нем заняли люди, набор типов социального поведения которых уже не был характерным для этого общества, поскольку они были отобраны экстремальной идеологией партии Гитлера из тех, чьё мироощущение воспринимало эту идеологию. Они и стали приводным ремнем воли диктатора.

              На этом мы закончим поиск объективных закономерностей, направлявших события в Германии. Как видим, эти события вполне вписываются в выявленные нами закономерности. Похожие события могли бы, в принципе, случится с любой нацией, оказавшейся в схожих условиях. Да они и случались. Например, геноцид армян в Турции также можно отнести к реакции социума на опасность, исходящую от ментальной неоднородности внутри социума, когда он находится в критических условиях. Инициаторами этого геноцида двигали те же самые иррациональные мотивы поведения, что и национал-социалистами. Отметим лишь специфику Германского общества и персоны Гитлера, которые повлияли характер событий.

              Следует отметить исключительную способность немецкого народа проявлять то, что называют социальной солидарностью, а мы назвали умением нации держать строй, т. е. выдающуюся способность удерживаться в рамках формальных и неформальных ограничений, выработанных в обществе, которая не возможна без уверенности каждого в надежности окружения. Благодаря этому, объединенная в единое государство немецкая нация в конце девятнадцатого — начале двадцатого века показывала пример поразительной конкурентоспособности. Это серьёзный повод поверить в собственную исключительность. Даже переход к диктатуре в 1933-м году прошел здесь «по немецки», т. е. во многом осознанно, как трудный выбор опасного, но действенного средства преодоления хаоса. Об этом свидетельствуют обращение в июле 1932-го 91-го профессора и ноябрьская петиция промышленников Германии к рейхспрезиденту Гинденбургу с просьбой назначить Гитлера главой правительства. Именно способность каждого члена общества сознательно жертвовать личным ради общего блага Гитлер назвал признаком высшей расы в своей книге «Моя борьба», а вовсе не интеллектуальные способности, как можно было бы подумать.

              Особенностью персоны Гитлера было то, что внутренне он был на стороне простых людей, но, в отличие от марксистов (большевиков), понимал важность для экономики не только средств производства, но и буржуазии, как носителя львиной доли того, что мы с вами назвали совокупным прогнозом, без которого средства производства подобны компьютеру без программы и представляют собой просто груду железа. Поэтому, придя к власти в критический момент, он не «стёр программу» экономики, как это сделали в 1917-м году большевики в России, а воссоздал новый совокупный прогноз, замкнув на себя фрагменты старого, разрушенного лишь частично. Выступая для крупной буржуазии источником исходной определенности, он получил приоритет в распределении дивиденда хозяйственной деятельности государства. На практике это означало, что теперь он определял цели функционирования экономики. Этими целями были отмщение за униженный эгрегор всем тем, кто виделся ему врагами, и достижение идеала государственного устройства Германии, как он себе его представлял. А представлял он его себе отнюдь не с бедным населением. Рост благосостояния в первые годы прихода Гитлера к власти был разительным. Таким образом, Гитлер оказался качественным объектом доверия для всех, кто ему доверился. Это был ещё один повод для того, чтобы немцы в основной своей массе безоговорочно доверились Гитлеру.

              Безусловно, приход Гитлера к власти не был единственно возможным исходом экономического кризиса в Германии. В состоянии неопределенности (в точке бифуркации) на ход событий исторического масштаба могут повлиять конкретные поступки отдельных личностей и среди причин прихода Гитлера к власти также можно отыскать конкретные поступки отдельных личностей. Поступи они в тот момент по другому - История пошла бы по другому пути. В какой же тогда мере немецкий народ в целом следует считать ответственным за приход Гитлера к власти? Хотя это и было случайным событием, но вероятность его осуществления определялась популярностью идей Гитлера. А эти идеи были популярны, несмотря на то, что выходили далеко за рамки принятой в немецком обществе морали. Нельзя отрицать, что интересы банкирского дома евреев Ротшильдов, имевшего свои банки и влияние во многих странах воющей Европы по разные стороны от линии фронта Первой мировой войны, не совсем совпадали с интересами Германии и во время войны и в послевоенный кризис, но стоит ли из-за этого мстить поголовно всем евреям? Нельзя не согласиться с тем, что природные богатства на Земле, на которой Бог не провел границ, распределены слишком неравномерно, но правильно ли из-за этого истреблять славян?

              Как мы уже отметили, не существует объективных критериев для того, чтобы оценить адекватность подобной реакции германского общества на объективные угрозы и проблемы. Находясь на позиции равноудалённости, мы также не можем давать и моральные оценки, поскольку такие оценки будут лежать в рамках какой либо конкретной морали и направляться эмоциональной привязанностью к конкретному эгрегору, а для нас важна общность суждений. Мы можем лишь отметить, что тот саморазрушительный «побег за красные флажки» своей христианской морали немцы осуществили во многом осознанно, поскольку Гитлер четко и однозначно формулировал свои идеи и цели, а поэтому о каком либо обмане с его стороны говорить не приходиться. Оправданием в их собственных глазах измены самим себе может служить лишь то, что большинство из проголосовавших в 32-м году за Гитлера вряд-ли предполагало, что все эти идеи начнут воплощаться в реальность, а не останутся лишь воинственной риторикой для сплочения страны. Ну, а в наших глазах немцев, в какой-то мере, оправдывает то, что это был общий грех Западного мира. Гитлер, конечно, был для этого мира сукин сын, но это был его сукин сын. И для нас это повод поговорить о ментальном противостоянии эгрегоров одинакового уровня.

              Начиная с самых ранних шагов политической карьеры Гитлера и вплоть до начала Второй мировой войны можно проследить, казалось бы, странное, на первый взгляд, содействие ему со стороны влиятельных лиц Запада, осознанно или подсознательно направленное на то, чтобы поддержать и канализировать его агрессию на восток, то есть против нас с вами. В этом ряду событий и пожертвование сторонникам Гитлера еще в 1921-м году   четырех миллионов гульденов от руководителя компании «Ройял Датч Шелл» голландца Генри Детердинга, и финансовая поддержка НСДАП американцем Генри Фордом, и небезызвестный Мюнхенский сговор, и затягивание Великобританией и Францией переговоров 1939-го года в Москве о заключении Договора о взаимопомощи, и многое другое. Источником этого «ветра в парус» Гитлера было ощущение принадлежности к обобщающей нематериальной сущности — эгрегору, который называется Западным миром и осознание ментальной угрозы, которую для него представлял СССР. Это была именно ментальная угроза, а вовсе не военная, и в этом ключ к пониманию того, почему агрессивная риторика Гитлера по отношению к нам находила явных и тайных симпатиков. Как показано выше, для любого эгрегора существования рядом эгрегора такого же уровня, т.е. существование общности, осознающей свою отдельность и не признающей свою вторичность, само по себе представляет угрозу. Конфликт между ними, вплоть до военного, может разгореться из малозначительной причины. СССР – же, способом своего существования, ставил под сомнение уклад жизни и, в значительной степени, мораль Западного мира, и этим наносил вред опорному прогнозу его государств, а это более чем веская причина для неприязни. Кроме того, определяющую часть своего опорного прогноза СССР унаследовал от Российской империи. Вместе с ним он унаследовал и ментальный конфликт, восходящий ко временам церковного раскола и воспринимаемый многими как конфликт восточного и западного христианства.

              То, что Гитлер и Западный мир в этом противостоянии были в одном лагере увидеть совсем не сложно - это совершенно однозначно видно из его книги «Моя борьба», где он с симпатией отзывается о Великобритании — недавнем военном противнике Германии. Верховный комиссар Лиги наций в Данциге Карл Буркхадт в своем отчете о встрече с Гитлером 11 августа 1939 года так пересказал его слова: «Все, что я делаю, направлено против России; если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, я буду вынужден договориться с русскими, разбить Запад и затем после его разгрома концентрированными силами обратиться против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы нас не уморили голодом, как в последней войне» (Павлов Н.В. Внешняя политика третьего рейха (1933 – 1945) МГМИО Москва – 2012). В этой цитате для нас важно не её конкретное содержание, а доверительный тон общения, какой может быть между людьми, может быть и имеющими конфликт между собой, но осознающими свою равнодостойность и общность в чем-то большом. А вот как изложил позицию Польши министр иностранных дел Юзеф Бек на переговорах 1939 года послу Франции: «С немцами мы рискуем потерять свободу, а с русскими — нашу душу» (Черчилль У. Вторая мировая война.М.: Воениздат, 1991). Эти примеры, а их привести можно несравненно больше, отражают общий настрой неприязни к СССР. Эта неприязнь и подталкивала ход событий в нужном для Гитлера направлении.

              Конечно, большинство из тех, кто осознанно или не осознанно потворствовал ему, не ожидал в конечном итоге получить столь страшный результат, но все же о сделке с совестью здесь говорить можно: - откровенно выходящая за рамки европейской морали риторика Гитлера должна была бы стать для них барьером. Говоря музыкальным сленгом, тогда Западный мир облажался в своих же собственных глазах. Вот почему в послевоенных взглядах на Вторую мировую войну на Западе стараются поставить на одну доску Гитлера и Сталина, уравнять их в грехе - тем самым снимается половина греха с эгрегора Западного мира. Для западного человека такой взгляд является психологически комфортным, а поэтому в настоящее время является доминирующим. С этим взглядом плохо увязывается то, что СССР, в пику Западному миру, вплоть до подписания за 8 дней до начала Второй мировой войны пакта Молотова-Риббентропа занимал публичную непримиримую позицию по отношению к гитлеризму. Неувязку такого взгляда с предвоенными событиями обычно поясняют лицемерием Сталина, при помощи которого он якобы скрывал свои планы завоевания мирового господства. Обосновывается такое мнение, во-первых, аксиомой о естественной агрессивности большевицкого тоталитарного режима, согласно которой Сталин, а значит и СССР, не мог не иметь агрессивных планов, и во вторых, путем отыскания засекреченных или переоценки малозаметных исторических фактов, которые бы дополняли общеизвестные события таким образом, что открывалось бы истинное лицо сталинского режима.

              В отличие от военных конфликтов, для изучения ментальных противостояний совершенно нет нужды изучать тайные архивы. Ментальное противостояние это борьба за мировосприятие большого количества людей и поэтому не может быть тайной. Здесь для понимания сути конфликтов гораздо больше могут дать провинциальные газеты, чем тайные донесения. Мы никогда не сможем узнать истинных намерений Сталина, но также как любая власть, его власть обеспечивалась теми ожиданиями, которые ему удавалось породить в обществе. И на что же отзывалось тогда наше общество? К каким качествам он взывал? На каких чувствах он паразитировал? Разве мы хотели над кем-то господствовать? Разве Сталин призывал кого-то поработить или над кем-то возвысится? Если у него и были такие планы, то он не посмел нам сказать об этом прямо. Чтобы получить верный ответ на вопрос: «кто же был агрессор, кто присвоил себе моральное право считать себя лучше, чем другие?», прежде всего необходимо учитывать моральную готовность общества совершить акт агрессии. Эту готовность следует искать в проявлениях общественной жизни социума - в прессе, в искусстве, в литературе, а желание склонить общество к этим действиям можно увидеть не только в пропаганде, но и в мировосприятии, которое пытаются навязать путем влияния на кино, публицистику, литературу, искусство. В то время как в Польше отмечался странный праздник под названием «день колоний», а ксендзы в костелах молились об обретении Польшей новых земель, мощнейшая пропагандистская машина, полностью подконтрольная Сталину, пела шлягером из кино: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Одного этого факта уже достаточно, чтобы сделать вывод о том, кто был за мир, а кто за войну, но мы все же продолжим.

              Перед войной руководству СССР приходилось принимать решения в условиях цейтнота и крайней неопределенности. В этом уравнении со многими неизвестными очень значимой была позиция Польши, как государства лежащего между СССР и Германией. Автору трудно быть объективным в оценке настроя предвоенного польского общества в отношении возможной будущей войны вместе с Германией против СССР, поскольку он не жил в то время и не читал тогдашних польских газет, но даже сейчас, через десятки лет после случившегося, после того как гитлеризм показал свое подлинное лицо, польское общественное мнение вполне терпимо относится к сожалениям по поводу того, что Польша не вступила во Вторую мировую войну на стороне Гитлера. Это видно из того, что авторы подобных мнений, как например Станислав Михалкевич (газета "Nasz Dziennik" от 31.08.2012г , статья « Без пяти двенадцать») или Павел Вечоркевич ( интервью газете «Rzeczpospolita» за сентябрь 2005г., статья «Польская война») особо не растрачиваются на то, чтобы обосновать моральную допустимость своего мнения. Относя Сталина и СССР к стратегическим врагам, а предвоенные разногласия Польши с Германией к ошибкам польской и германской внешней политики, эти авторы, может быть сами того не желая, морально оправдывают сталинскую предвоенную политику, в том числе и пакт Молотова-Риббентропа. В самом деле, если ты не придерживаешься двойной морали и настроен к кому-то враждебно, так что готов при удобном случае уничтожить своего врага, то нельзя обвинять его в аморальности за то, что он сделал с тобой то же самое. В условиях смертельной опасности со стороны Германии, в условиях неопределенности из-за крайне враждебного настроя польского общества к СССР, такого, что нельзя было исключать выступление Польши на стороне Германии в будущей войне, заключение этого договора Сталиным вряд ли можно рассматривать как доказательство его агрессивности. Возможно, это было ошибочное решение, возможно - выходящее за допустимые моральные границы национального эгоизма, но оно было одним из возможных выборов, навязываемых обстоятельствами. Логика этого выбора заключалась в том, чтобы подальше отодвинуть линию фронта будущей войны. Те, кто рассматривают пакт Молотова-Риббентропа как окончательное и неоспоримое доказательство агрессивных намерений СССР, пытаются быть «святее Папы Римского», ведь даже Черчилль вынужден был признать логичность и моральную допустимость такого выбора: «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий... Им нужно было силой или обманом оккупировать Прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной» (Черчилль У. Вторая мировая война.М.: Воениздат, 1991). Следуя этой логике, также нельзя считать доказательством агрессивности и секретный дополнительный протокол к этому пакту о разграничении сфер влияния — без этого протокола сам пакт не имел бы для СССР никакого смысла.

             


Скрытые пружины войны цивилизаций

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ
Ч.4
Тем, кто обосновывает наличие у Сталина планов завоевания мирового господства большевицким стремлением к мировой революции, следует прислушаться к мнению Льва Троцкого, пламенного революционера и смертельного врага Сталина. Он напрочь отказывает Сталину в революционности. В статье «Двойная звезда: Гитлер — Сталин» от 04 декабря 1939 года он определяет режим Сталина, как режим перерожденцев, паразитирующих на революционных лозунгах, а все внешнеполитические шаги Кремля оценивает как продиктованные страхом перед Гитлером и сделанные под давлением с его стороны. Вот некоторые цитаты.

              «Тоталитарный режим Сталина вырос из страха новой касты революционных выскочек перед задушенным ею революционным народом …...»

               "Внутреннее развитие России ….. направляется к образованию "буржуазии" директоров и чиновников, которые обладают достаточными привилегиями, чтобы быть в высшей степени довольными статус-кво...»

              «…..Он (Кремль) не хочет затяжной войны по двум причинам: во-первых, она неизбежно вовлекла бы в свой водоворот СССР; во-вторых, она столь же неизбежно вызвала бы европейскую революцию. Кремль вполне основательно страшится одного и другого...»

               «... Сталин оказался в союзе с Гитлером по той простой причине, что опасность большой войны могла идти только со стороны Гитлера... Насквозь милитаризованная Германия есть страшный враг. Купить ее благожелательность можно только путем содействия ее планам. Этим и определилось решение Сталина

              «.....Вероятнее всего, именно Гитлер навел Сталина на мысль завладеть восточной Польшей и наложить руку на Прибалтику..... "Ты боишься меня? - говорил Гитлер Сталину, - ты хочешь гарантий? возьми их сам". И Сталин взял

               Прогноз надвигающихся событий, данный Троцким в этой статье, оказался во многом пророческим. Уже по этому его мнение заслуживает внимания. А для нас его оценка режима Сталина интересна ещё и тем, что она может служить иллюстрацией к третьей фазе обобщенного описания эволюции идеи и   реализующей её группировки, которую мы дали в предыдущей главе. В этой фазе содержание революционной идеи для иерархической вершины теряет свою ценность, поскольку она (вершина) заполняется личностями, для которых в первую очередь важен личный статус и дивиденд. Стремление вождя любой ценой достичь величия, как он себе его представлял, и стремление окружения занять месту поближе к вождю - вот основная формула, характеризующая сталинский режим, а вовсе не стремление к мировой революции. Конфликт с Троцким как раз и был борьбой лагеря Сталина за избавление от идейных революционеров, для которых идеи мировой пролетарской революции были важнее прагматичного желания выстроить прочную социальную структуру государства и занять в ней привилегированное место.

               Сталин, конечно, был великим грешником, и количество жертв сталинизма арифметически сопоставимо с количеством жертв нацизма, но ставить на этом основании между ними знак тождественности также научно, как и приравнять косатку к слону на основании того, что у них одинаковая масса. Это не только не правильно, но для нас еще и архивредно! И Гитлер и Сталин были порождением пороков тех общностей, которые они представляли, но это разные пороки!!! Истреблять и изгонять инородцев для того, чтобы твой малыш мог купаться в теплом море и был сытым и счастливым, совсем не тоже самое, что лишить семью соседа последнего куска хлеба, чтобы выслужиться перед начальством. Признавая тождественность Гитлера и Сталина, мы тем самым взваливаем на себя грех, которого не совершали, и в то же время закрываем глаза на порок, который у нас есть, последствия которого являются не менее гадкими, и который, кроме прочего, до сих пор является причиной нашего неуспеха.

               Не соглашаясь с мнением о том, что предвоенная политика Сталина была следствием его тайных планов завоевания мирового господства, мы в то же время не можем согласится и с довольно распространенным у нас мнением о том, что Запад изначально и целенаправленно «вскармливал» Гитлеризм для агрессии против нас. Это невозможно по той простой причине, что никому не дано предвидеть будущее на столь длительный период: начало политической карьеры Гитлера и начало войны отделяет 17 лет. Кроме того, необходимо помнить, что само понятие — Запад, это абстракция, адекватность использования которой имеет свои границы. Мы используем это понятие для обозначения народов, в той или иной мере осознающих свою общность, но было бы неправильно полностью отождествлять Западный мир с неким субъектом, имеющим конкретные планы и действующим по определенному сценарию. Поэтому неправильно связывать события, способствовавшие Гитлеру, в единую цепь, направляемую чьими-то намерениями (заговором) - просто ментальное противостояние создавало тот психологический рельеф, который способствовал «соскальзыванию» хода событий в сторону агрессии Германии против СССР.

               К сожалению, это противостояние не исчезло с окончанием Второй мировой войны. Не исчезло оно и с окончанием холодной войны и развалом СССР, и в этом нет ничего удивительного — ни одна из противоборствующих сторон не оказалась полностью побежденной. А поражение в ментальном противостоянии означало бы признание вторичности собственного эгрегора и, как следствие, «переключение» членов социума на приязнь к противоположному эгрегору, когда он уже не кажется чужим. Это старый ментальный конфликт, которому уже более двух тысяч лет. За это время менялись воплощения противоборствующих сторон, но все же при каждом перевоплощении передавалась эстафета осознания принадлежности к некой объединяющей сущности. Началом этого конфликта можно считать греко-римский войны. После поглощения Римом греческих государств — осколков империи Александра Македонского, эгрегор греческого мира не исчез и продолжал существовать на правах подчиненного эгрегора. Его выживанию способствовал авторитет греческой науки и культуры среди знати Рима. После разделения империи греческому эгрегору в конце концов удалось восстановить свой статус в Восточной Римской империи. Вполне возможно, что одной из скрытых движущих сил раскола Римской империи как раз и был эгрегор греческого мира. Четкие контуры линии противостояния в этом конфликте вновь обозначились во времена церковного раскола, когда христианский мир разделился на западное, с центром в Риме, и восточное христианство, с центром в Константинополе.

               .....

               .....

               Различия между восточным и западным христианством не являются взаимоисключающими и сами по себе не могут быть причиной их конфликта. Источником конфликтности является само существование самостоятельных эгрегоров и их борьба за зоны влияния. Однако именно эти различия могут восприниматься как предмет конфликта, поскольку они ставят под сомнение соответствие каждого из христианских миров общей моральной основе христианства и допустимость выбранных ими способов борьбы за влияние.

Таким способом проявляются выделенные нами ранее свойства человеческой психики оберегать опорный прогноз: - психика оберегает приверженность к выработанной в социуме морали, как к необходимому условию успеха, и поэтому враждебно реагирует на все, что может поставить её под сомнение. Это свойство психики, противостоящее эгоизму, обеспечивает продвижение социума в сторону общества с высоким уровнем доверия, а по мере этого продвижения, как следствие, блокируются непосредственные проявления эгоизма, в том числе и национального эгоизма. Это и определяет общее направление эволюции способов противостояния эгрегоров — постепенное движение от непосредственного силового подчинения к вовлечению. Иррациональный характер приверженности к эгрегору требует безусловного утверждения именно своего эгрегора в качестве опорного прогноза для вовлекаемой общности. Сочетание взаимоисключающих целей (антагонизма) конкурирующих эгрегоров и неприемлемости достижения этих целей любыми способами выталкивает их противостояние в область требования признания морального превосходства своей, а значит, моральной капитуляции конкурирующей общности, тем самым укрепляя свой и разрушая чужой опорный прогноз. Это мы и назвали ментальной войной. Здесь очень важно отметить, что противоречие между своими эгоистичными целями и внутренними моральными установками общности эгрегор преодолевает, используя иррациональные свойства психики. Они позволяют скрыть истинные цели эгрегора, наделяя видимым смыслом и придавая актуальность поступкам, рациональный (истинный) смысл которых заключается в преследовании эгоистических целей эгрегора. Скандальные марши оранжистов в Ольстере, Крестовые походы, споры о том, как креститься, двумя или темя перстами - примеры того, как эгрегоры находят повод, во что бы то ни стало утвердить свое превосходство.

               С существованием видимого смысла легче всего согласиться, когда речь идет о религиозных спорах. Во всяком случае, для каждой из сторон утверждения противоположной стороны являются абсурдом. Однако это лишь наиболее зримое проявление необходимых для самоорганизации социума свойств психики, которые в любом случае проявляются в поведении его членов. Они то и обуславливают существование такого феномена, как религиозный спор - частного случая процесса создания и расширения пространства объединенных усилий. Надуманность религиозных споров высмеяна еще Джонатаном Свифтом в «Путешествиях Гулливера», где противостояние католиков и протестантов он аллегорически изобразил в виде бессмысленной войны Тупоконечников и Остроконечников. Содержание сатиры Свифта, то, что делает его аллегорию смешной - это парадоксальная способность проявлять преданность абсурдным с точки зрения здравого смысла идеям и определяющее влияние этой преданности на ход событий. Но эта способность лишь кажется парадоксом, как нам кажется парадоксом фокус, когда мы не видим скрытый в реквизите фокусника секрет. Религиозная одержимость — ни что иное, как воплощение подсознательной (инстинктивной) способности человека к самоорганизации, то, чем можно пользоваться без рационального осознания. Польза от объединяющей идеи способна многократно превысить издержки её глупости потому, что она позволяет создать пространство объединённых усилий, многократно увеличивая их эффективность. Именно в этом состоит скрытый рациональный смысл таких идей, как, например, строительство Египетских пирамид: блага Египетской цивилизации стоили издержек на строительство пирамид, которые были одной из составных частей видимого смысла существования Египетского царства. В этот же ряд можно поставить каменные изваяния острова Пасхи, Стоунхендж или запуск корабля «Аполло» на Луну.

               ......

               ......

              

Следует заметить, что потребность в изложении своего видения общественных процессов также порождается теми иррациональными свойствами психики, о которых мы говорим, и именно в интересах ментальной войны. Мы здесь также подвержены риску быть предвзятыми, незаметно для себя занимая позицию одной из сторон. Иррациональными — значит скрытыми от сознания. Только приняв во внимание эту скрытую компоненту, мы получаем шанс избавиться от субъективности и точнее понимать суть происходящего, находя обобщения, вбирающие в себя кажущееся несвязанным многообразие событий.

               Очень показательным примером действия этой невидимой силы, направляющей ход событий, может быть влияние внешних сторон на течение этнических конфликтов на территории бывшей Югославии. В этих конфликтах, по сути дела — войнах за землю, на которой Бог не провел границ, и где в принципе нельзя найти объективных критериев справедливости притязаний сторон, внешние стороны, несмотря на декларируемую беспристрастность, четко занимали позицию в соответствии логикой ментального противостояния: Западный мир — против сербов, Россия - за сербов. Череда войн, в конце концов, завершилась массированными бомбардировками Югославии авиацией НАТО. Оценка действий стран Запада, особенно со стороны России, как использование ими ситуации для достижения свои эгоистичных национальных интересов под прикрытием гуманных целей, а об этом наглядно свидетельствует строительство США военной базы Бондстил на отторгнутой у Сербии территории, не вполне адекватно отражает ситуацию. Нельзя не учитывать возмущение общества зверствами в ходе этих конфликтов, которое подталкивало к действиям внешние стороны, а также соответствующий эмоциональный настрой в связи с этим тех, кто принимал решения. Однако при этом также нельзя не учитывать и различное эмоциональное восприятие действий конфликтующих сторон в зависимости от их разделения, часто подсознательного, на «своих» и «чужих». Действия «чужаков» воспринимаются как проявление ущербной сущности объединяющей их общности, что дает моральное право на проявление к ним необходимой жестокости. Не смотря на то, что статистика зверств и количество беженцев с разных сторон не позволяют оправдать какую либо из них, именно сербов общественное мнение Западных стран воспринимало как главных злодеев. Западное общество, которое может быть растрогано поймавшимся в ледовую ловушку китом, с пониманием отнеслось к массированной бомбардировке Сербии в течение почти трех месяцев, в которых, кроме прочих жертв, погибли сотни детей, к беспрецедентному разрушению химических заводов, приведшему к экологической катастрофе огромных масштабов, к применению кассетных бомб и боеприпасов с обедненным ураном, оставляющих радиоактивное загрязнение. Нельзя, конечно же, исключать из причин этой интервенции и личные или корпоративные интересы, которые кто-то преследовал, паразитируя на чувстве справедливости общества. Доказательством этому может служить и военная база Бондстил и вскрывшиеся впоследствии случаи манипуляции общественным мнением, о которых можно прочитать, например, в книге Петера Брока «Media Cleansing, Dirty Reporting: Journalism and Tragedy in Yugoslavia»,GM Books, Los Angeles, 2005. Но, как мы пытаемся здесь показать, этот факт нельзя ставить во главу угла, видеть в нем определяющую первопричину. Нельзя игнорировать психологический фундамент, на котором развались эти события. Сербы подсознательно воспринимались как представители конкурирующей общности, и Западное общество было предрасположено верить подобным манипуляциям, потому что они отвечал его глубинным интересам — защите и расширению ментального пространства. Негативному восприятию сербов не помешало даже то, что это одна из немногих наций Европы, и это особенно заметно на фоне её соседей, которая не встала на путь коллаборационизма и не побоялась вести неравную борьбу с гитлеровской Германией. Это восприятие сформировало в странах Запада из множества мотиваций ту равнодействующую силу, которая растерзала и унизила сербский дух.


Скрытые пружины войны цивилизаций

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

Ч.5

.....

               .....

Актуализируя (выпячивания, подчеркивания) угрозу от конкурирующей общности, выявляя и объявляя её пороки нетерпимыми с точки зрения собственной морали, стимулируя симпатии к её противникам, можно добиться подсознательной или осознаваемой неприязни к конкурирующей общности, получить воинственный эмоциональный отклик социума на эти посылы, который тут же будет подкреплен ответной враждебной реакцией, превращающей изначально может быть выдуманную угрозу во вполне реальную. Это позволяет мобилизовать социум на противодействие этой угрозе, оправдывая собственную агрессивность вынужденными действиями. В результате, мы можем наблюдать, как убивают во имя добра, воюют во имя мира, закрепощают во имя свободы. Другими словами, сосуществование двух конкурирующих эгрегоров содержит в себе механизм самовоспроизводящегося конфликта. Это значит, что вы можете иметь реального врага лишь потому, что считаете его своим врагом.

               Кроме иррациональной привязанности, конечно же существует и объективное основания для приязни к общности, к которой принадлежишь — её успешность. Иррациональность лишь до определенной меры позволяет игнорировать это объективные основание для превосходства эгрегора. Поэтому соперничество эгрегоров, это не просто «перетягивание каната». Это конкуренция эффективностей, а значит и конкуренция моральных принципов, являющихся первоосновой согласованных действий социума. Она превращает это соперничество в поступательное движение в сторону более справедливого общества, поскольку справедливость и эффективность, как мы уже знаем, напрямую связаны между собой. Потребность в справедливости, которая требует более равномерного распределение благ для общества в целом, а значит и для вовлекаемой общности, в конечном итоге превращает эту конкуренцию в движение всего человечества в сторону справедливого общества. Как и о любой конкуренции, об этой конкуренции можно сказать, что в успехе фаворита всегда есть заслуга и отстающего, потому что она заставляет перенимать у него лучшее и избегать его ошибок. Протекающая при этом эволюция морали - продукт общих усилий всех конкурирующих сторон.

               Ценность христианства для человеческой цивилизации заключается в том, что оно послужило моральной основой для построения социума с высоким уровнем доверия, а это, как мы показали в предыдущих главах, необходимое условие успешного наращивания объемов общественного производства. Благодаря этому человечество совершило гигантский рывок в своем развитии, а христианская цивилизация в какой-то момент смогла занять лидирующее положение и, пока что, продолжает его удерживать. Конкуренция западного и восточного христианских миров, по мнению автора, сыграла очень важную роль в том, что высокий идеал христианства не был выхолощен личным и национальным эгоизмом.

               .....

               .....

               Из того, как мы охарактеризовали выше восточное и западное христианство, можно заключить, что восточное христианство было для западного раздражителем не только как потенциальная территория для расширения своих границ, но и как альтернативный источник влияния на остальной Мир. Общества западного христианства, способные точнее следовать принятым в них моральным правилам, а значит способные в большей мере придерживаться внутренней социальной солидарности (и это в особенности касается германских народов), были более склонны к экспансии и подчинению внешнего Мира, вытесняя таким образом наружу внутреннее напряжение, создаваемое в обществе эгоизмом. Однако, как источник исходной определенности, взамен они могли предложить Миру более высокий уровень общественного производства. Напротив, общества, имевшие моральной основой восточное христианство, могли предложить Миру большую терпимость. Однако они, в большей мере терпимые и к социальному предательству, а значит отягощенные большим внутренним напряжением, имели, вследствие этого, меньшую производственную эффективность. Как источник исходной определенности, они не могли не оказывать влияние, соответствующее их внутреннему устройству — опора на такой социум потворствовала проявлению личного эгоизма верхних слоев зависимого общества.

               В эту формулу, в основном, и вписываются аргументы сторон в борьбе за влияние: с одной стороны обвинения в чрезмерном национальном эгоизме, с другой — критика за отсталость, развращающее влияние, византийщину. Начиная со времен крестовых походов и вплоть до развала колониализма, распространение влияния Западного мира в большей мере выглядело как национальный гнет, то время как в мире восточного христианства подчинение государств было в большей мере вопросом подчинения элит. Если для иллюстрации приведенной формулы взять Украину, как объект внешнего влияния, то выбор, который ей приходилось делать в семнадцатом веке, сводился к альтернативе: быть второсортным элементом (быдлом) в более обустроенной стране — Польше, или принять протекторат Московского царства, народ которого был притеснён сильнейшим феодальным гнетом. Выбрав Москву, украинская феодальная элита в конце концов (в 1783 году) соблазнилась дарованными ей привилегиями и на равных влилась в ряды российского дворянства, предав свой народ крепостному рабству. С тех пор Украина не перестала быть объектом внешнего влияния и сейчас аргументы «против» в устах спорщиков о цивилизационном выборе Украины по сути - та же самая альтернатива. Сейчас она звучит примерно так: мыть туалеты за приличную зарплату в Европе или прозябать в коррупции вместе с   Россией. Забегая наперед и предвосхищая содержание последней ( !наконец-то!) главы, скажем, что такая постановка вопроса имеет смысл лишь для тех, чей тип социального поведения дает им ощущение собственной вторичности и заставляет искать внешнюю опору, пытаться «влиться в обойму», найти доброго хозяина, заслужить место поближе к лидеру и т.п. Для тех же, у кого есть врожденное чувство собственной самодостаточности, она бессмысленна, потому что для них эта проблема стоит так: самому стать источником влияния, или положиться на кого то, ввиду собственной несостоятельности.

               ……..

               ……..

               Степень различия между фактическими действиями социума и идеалами, которые он исповедует в этот момент, дает повод возлагать ответственность за эти действия либо на социум в целом, как на общность, которая имеет внутреннее согласие — когда действия близки к идеалам, либо на отдельных представителей социума — когда эти действия есть результат поражения идеалов под натиском эгоизма. Социум-же, в последнем случае, будет виноват в том, что не смог им противостоять, не смог вовремя их распознать, не смог должным образом самоорганизоваться, чтобы укротить своих бесов. Для мира восточного христианства, имевшего в первооснове высокий идеал равенства и терпимости к другим народам, экспансия во внешний мир была в большей степени результатом поражения этих идеалов под натиском личного и национального эгоизма. Однако даже в тех случаях, когда национальный эгоизм подталкивал государство к территориальным захватам, как в случае Российской империей, мировоззренческая сущность не дала ей скатиться до роли поработителя духа, до навязывания своей Веры и морали, а её титульной нации - до роли нации-господина над покоренными народами. Негативная оценка Российской империи, как тюрьмы народов, во многом проистекает из той ментальной войны, которую мы сейчас рассматриваем. Удерживать лишь «на штыках» столь огромную территорию, конечно же, было бы не возможно. Проявленная в прошлом жесткость Западного мира в борьбе за расширение своих границ в большей мере является результатом внутреннего согласия. В этом смысле изменение отношения ко внешнему миру, к инородцам, есть результат эволюции самих представлений Западного мира о допустимых границах национального эгоизма.

               Активное начало эгрегора Западного мира проявилось в активных действиях по расширению границ своего существования: крестовых походах, прозелитизме, колониальных захватах. К концу 19-го века большая часть населения Земли либо в виде колоний, либо в виде зависимых государств, либо в виде вновь образованных государств на захваченных территориях была втянута в зону его влияния. Несоответствие этой жесткой экспансии духу христианства находило свое моральное оправдание в праве принудительно наделять благом. Преимущество Западного мира в борьбе за влияние - его способность обеспечивать более высокую скоординированность общественного производства подчиненных народов, давало повод к моральному оправданию экспансии, рассматривая её как причинение блага. Взгляд европейца конца 19-го века на свою роль заботливого господина красочно изложен в стихотворении Редьярда Киплинга «Бремя белого человека»:

Неси это гордое Бремя -
Родных сыновей пошли
На службу тебе подвластным
Народам на край земли -
На каторгу ради угрюмых
Мятущихся дикарей,
Наполовину бесов,
Наполовину людей......

Пафос этого стихотворения был бы для Киплинга нелепым и вряд ли бы он написал подобное, если бы не чувствовал согласованность этого пафоса с господствовавшим мироощущением Западного человека того времени в отношении колониальных захватов. Хотя Киплинг не задается вопросом: «в чем ценность для самого белого человека его жертвенности?», наверное потому, что эта жертвенность является для него само собой разумеющейся добродетелью, не нуждающейся в обосновании, мы обратим внимание на этот парадокс, потому что здесь мы можем видеть в действии одно из проявлений инстинкта сохранения и распространения ментальной среды2, иллюстрацию того, каким образом эгоизм эгрегора социума подавляет непосредственный человеческий эгоизм и ставит его себе на службу. Без сомнения, многим из читателей эта мысль покажется надуманной, особенно если примерять её к чужой стране, поскольку для объяснения причин колониальных захватов вполне достаточно обычного эгоизма, а вся эта пафосная шелуха — лишь фиговый листок, которым пытаются прикрыть свою алчность. Такое объяснение кажется адекватным только на первый взгляд и лишь потому, что инстинкт распространения ментальной среды согласован с ростом дивиденда, собираемого эгрегором социума за счет расширения пространства для его сбора. И крестовые походы, и колонизацию Американского континента невозможно представить без религиозной экзальтированности и подвижничества христианских миссионеров. Эта экзальтированность и это подвижничество, конечно же, использовались кем-то в своих личных корыстных интересах, но было бы не правильно приписывать устремления тех, кто паразитирует на идеалах, социуму в целом. В противном случае социум отбросил бы эти возвышенные устремления за ненадобностью. Для Киплинга, и для тех, к кому он обращался в стихотворении, призыв пожертвовать личным ради блага человечества, как он себе его представлял, конечно же не был пустым звуком.

               Эволюция представлений Западной христианской цивилизации в отношении допустимых границ национального эгоизма и допустимой в связи с этим жестокости вместе с эволюцией самой цивилизации прошла путь от средневековой брутальности через эпоху развитого колониализма времен Киплинга, допускавшую разумную жестокость по отношению к инородцам для их же блага, и до современных идеалов всеобщей терпимости и равенства всех народов. Казалось бы, теперь исчез повод для конфликта Западной цивилизации с остальным миром, однако необратимый процесс наращивания производительных сил, требующий объединения человечества, а значит унификации моральных правил, неизбежно приводит к конфликту эгрегоров, каждый из которых стремится перекроить мир по своим лекалам. Даже свои самые «ангельские» идеалы эгоизм эгрегора все равно будет ставить себе на службу, чтобы расширить зону своего влияния, отобрать и замкнуть на себя как можно больше ментального пространства для сбора дивиденда.

Скрытые пружины войны цивилизаций

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ
Ч.6
В историческом споре между цивилизациями западного и восточного христианства мы можем разглядеть взаимодополняющие влияние, которые стороны оказали на эволюцию морали. Как можно наблюдать в исторической ретроспективе, она движется в сторону уважения к достоинству других народов и росту социальной солидарности внутри общества. Нельзя не оценить вклад СССР в развал колониальной системы в двадцатом веке. Нельзя также не замечать, что тот отчаянный рывок, который российское общество совершило в 1917-м году, чтобы избавиться от вопиющего неравенства, был сделан под влиянием идей и социальных достижений Западного общества.

               Грубые характеристики, которую мы дали этим цивилизациям, как ни удивительно, более или менее точно отражают их сущность, и об этом можно судить по тем аргументам, которые они предъявляют друг другу в этом споре. Гитлеризм и сталинизм — экстремальные проявления этих сущностей: с одной стороны - социальная сплоченность и запредельный национальный эгоизм, с другой стороны — жертвенность во имя высоких идеалов и безжалостная эксплуатация этой жертвенности отдельной частью общества ради самоутверждения. Однако можно привести и другие факты из истории этих цивилизаций, свидетельствующие, что эти крайние проявления сущностей, особенно их темной стороны, имели под собой почву и их нельзя назвать нехарактерными эксцессами. Это и рабство в колониях европейских государств, просуществовавшее в Бразилии и США вплоть до средины 19-го века, и расовая сегрегация, с которой в США было покончено лишь 50 лет назад, и колониальные войны с безжалостным истреблением местного населения. Концлагерям и массовым убийствам мирного населения во времена Третьего Рейха предшествовали концлагеря и уничтожение племён гереро и нама Кайзеровской Германией в Намибии. Фотографии карателей из СС на фоне их жертв вполне соответствуют почтовым открыткам3 с повешенными неграми на фоне толпы зевак, которые имели хождение в США во времена судов Линча в начале двадцатого века. Если атомную бомбардировку Японии или применение Соединенным Штатами Америки напалма и диоксина во Вьетнамской войне можно объяснить действиями отдельных людей, которые пытались решить поставленную перед ними трудную задачу теми средствами, которые им позволяла применить их совесть, то о почтовой открытке с висящим трупом можно сказать, что она является продуктом совести американского общества того времени. Среди наших грехов крепостное право — по сути, рабство собственного народа, еще существовавшее во времена, когда уже был проложен трансатлантический телеграфный кабель. Эта традиция наплевательского отношения к жизням своих соплеменников продолжилась и в гражданскую войну с её массовыми расстрелами, и в Великую отечественную войну, особенно в её начальный период, когда командиры бездумно жертвовали сотнями тысяч человеческих жизней, и в послесталинский период, когда наши руководители решали геополитические проблемы за счет благосостояния собственного населения.

              Какова бы не была роль отдельных личностей в знаковых исторических событиях, все равно они не были свободны в своих действиях. Так или иначе, их действия опирались, а если угодно, паразитировали на сущности общности, к которой они апеллировали. Отсюда и потребность навязать свое отношение к событиям исторического прошлого, в которых проявлялись сущности христианских миров. Она происходит из необходимости оправдать свою сущность, тем самым находя подтверждение своего опорного прогноза, и одновременно поставить под сомнение праведность сущности конкурирующей общности. Эта мысль очень хорошо отражает смысл так называемого спора Запада с Россией — современным олицетворением для Запада конкурирующего эгрегора. После окончания холодной войны практически вся западная риторика вписывается в формулу «Россия должна ПРИЗНАТЬ ....». Ярослав Качиньский о Катынской трагедии: "Речь идет о том, чтобы сделать из этого окончательные выводы, признать вину, попросить извинения и заплатить возмещение",   президент европейского социально-экономического комитета Анри Малосс о безвизовом режиме с Европой: «Москве необходимо признать ошибки Советского Союза» и т. п. Сразу после распада СССР западный мир с детской наивностью ожидал от России моральной капитуляции — признания всего того, что он хотел, чтобы она признала. Этого, конечно же, не произошло! В какой-то момент россияне увидели, что Запад требует от них чего-то большего, чем просто смена общественного строя. Он требовал от России признания его первичности и собственной ущербной сущности, что, конечно же, не могло быть принято россиянами. Этим легко поясняется парадоксальная на первый взгляд ситуация, когда, несмотря на советскую пропаганду, общественное мнение россиян было гораздо благосклоннее к Западу во время распада СССР, чем впоследствии. Часто этот спор называют идеологической борьбой, а попытки навязать свое отношение к событиям — восстановлением исторической правды или, наоборот, переписыванием истории. Если под идеологией понимать систему идей о правильном устройстве общества, а под историей — последовательность свершившихся событий, то ни к идеологии ни к истории этот спор отношения не имеет - отказ СССР от социалистического строя и общеизвестность исторических фактов не дают нам повода об этом говорить. Идеологическая борьба времен СССР действительно имела смысл как таковая, поскольку СССР и Западный мир действительно предлагали различные способы устройства общества, но в данном случае «идеологическая борьба» - это отражение в мире рациональных понятий того непостижимого для сознания (трансцендентного) несогласия оппонентов, которое остается даже в том случае, когда декларируемые ими способы устройства общества совпадают. Когда говорят о восстановление исторической правды (ведут борьбу с переписыванием истории), то речь, как привило, идет не об установление исторических фактов, а о правильном” к ним отношении, т. е. о приемлемой для эгрегора моральной оценке событий. Общей приемлемой оценки событий для конфликтующих эгрегоров конечно-же найти невозможно.

               Как видим, иррациональные свойства человеческой психики способны маскировать истинные цели эгрегора, создавая и встраивая фантомные понятия в систему ценностей социума. Историческим примером здесь может служить цель Крестовых походов - освобождение Гроба Господня. В наши дни, когда религиозные догматы в большинстве стран уже не могут быть аргументами в политике, эти фантомы можно заметить в использовании высоких абстракций и ассоциаций, не имеющих прототипа в реальности. Государственный секретарь США Хиллари Клинтон в Дублине в декабре 2012 года предупредила Мир о попытках России ре-советизировать страны СНГ под предлогом создания таможенного союза, чего нельзя допустить, а глава комитета Госдумы России по делам СНГ Леонид Слуцкий сообщил о планах создания при комитете экспертно-консультативного совета по анализу угроз интересам России за границей и вопросам противодействия «цветным революциям»4 . Использование таких понятий как «совок», «евразийство», «империя зла», «цветная революция», «ре-советизация» «хомо советикус», «либераст», «неокон» и т.п. предполагает, что все понимают, о чем идет речь: - вряд ли Хилари Клинтон искала формальное определение ре-советизации, а инициаторы создания упомянутого выше комитета смогут назвать, кроме цвета флажков,   уникальный признак "цветной" революции, который бы отличал её от просто революции. Предназначение этих понятий - обобщить эмоциональный настрой, получить эмоциональную согласованность для действий в определенном направлении. Они рождаются под воздействием эмоций, направляющих социальное поведение в интересах эгрегора. Психика не нуждается в их декомпозиции, т.е. в представлении в виде рациональных понятий и пояснений. Такое представление неизбежно обнажит задачи, которые решает эгрегор, что может поставить под сомнение целесообразность для индивида его действий, совершаемых для решения этих задач, а также может бросить тень на представление социума о самом себе, если эти задачи противоречат моральным установкам. Включая такие понятия в систему суждений, можно получить внутренне непротиворечивые умозаключения, придающие логическую обоснованность собственным намерениям и действиям. При этом от сознания прячется тот факт, что эта обоснованность верна лишь внутри созданной таким образом абстрактной модели, не имеющий конкретной связи с реальным миром. Такие выражения, как например: «память об СССР по-прежнему служит структурообразующим элементом внешней политики США»5 не кажутся бессмысленными, хотя и не имеют конкретного смысла. Воспринимаемость подобных абстракций обеспечивается их согласованностью с упомянутыми выше эмоциями, угнетающими потребность в рациональности и объективности. Этим, кстати говоря, часто злоупотребляют, выстраивая витиеватые абстрактные суждения о политических процессах, хотя и не имеющие конкретной связи с реальностью, но дающие слушателю возможность получить удовлетворение от сопричастности к "глубине" мысли и от соответствия этой мысли ощущениям. Политические дискуссии и публицистика почти сплошь состоят из таких абстракций и иносказаний. Учитывая иррациональные мотивы поведения, направленные на удержание общности в консистентном состоянии, как правило, можно легко найти отражение этих абстракций в мире рациональных пояснений, образно говоря, приземлить эту высокоинтеллектуальную тарабарщину, объяснить, от чего её авторов так плющит и колбасит. Почти все так называемые теории заговора и многоэтажные геополитические рассуждалки можно легко вписать в простое пояснение.

               Клинтон не может напрямую отказать России в праве создавать таможенные союзы, так как это противоречило бы принципу формального равенства государств, и она использует ассоциацию с Советским Союзом, чтобы дать понять, что, несмотря на развал СССР, у новой буржуазной России осталась та же, трудно поддающаяся определению, ущербная сущность, дающая Западному миру моральное право препятствовать ей. Здесь «ре-советизация» обобщает в Западном обществе ощущения некоего сакрального изъяна конкурирующей общности, оправдывающего неприязнь и дающего моральное право присваивать то, что может принадлежать только кому-то одному, т.е. разрешить антагонистическое противоречие в свою пользу.

               Чтобы найти объединяющий цветные революции признак, необходимо понять причину неприязни   россиян к этим революциям. Во всех случаях, кроме, может быть, Киргизии (наверное поэтому посол США в России Майкл Макфол не ставит события 2005 в Бишкеке в один ряд с остальными6 ), лидеры революций видели цель преобразований в переходе своей страны от одной, ущербной системы ценностей, которую они связывали с Советским Союзом и Россией, к другой, прогрессивной, связанной с Западным миром. Такое видение собственных проблем наносит вред опорному прогнозу России и не может не вызывать негативных эмоций её граждан, в том числе и граждан, принимающих государственные решения со всеми вытекающими отсюда последствиями. В то же время, конкурирующий эгрегор — Западный мир, наоборот, получает подтверждение своей состоятельности, что, в свою очередь, вызывает симпатии и содействие со стороны его граждан. Здесь мы видим эпизод ментальной войны, когда более успешная общность расширяет свои ментальные границы за счет менее успешной, и переход отколовшейся части к конкурирующему эгрегору подрывает веру последней в собственную состоятельность. Именно это и объединяет цветные революции, вызывая в каждом случае похожие ощущения, нашедшие обозначение в прижившемся термине, а вовсе не финансовая поддержка из-за рубежа, иначе и Октябрьскую революцию тоже пришлось бы называть цветной.

               Цветные революции не преследовали целей изменения социального устройства общества, и в этом отношении революциями ни какими не были. Формально это были перевороты, т. е. захват власти другой группой лиц. Почему же в стране, переживающей трудные времена, такая абстрактная постановка вопроса, как смена ценностей, не предполагающая каких либо коренных изменений в социальном устройстве, служит оправданием переворота и находит положительный эмоциональный отклик? Мы легко можем видеть причину. Таким способом переживающее неудачу общество отмежевывается от неудачи: психика защищает положительное представление членов социума о той общности, к которой они принадлежат, находя причину неудач вовне. Даже если принять за аксиому то, что в России бьётся сердце всей коррупции мира, а каждый россиянин враг демократии, в таком представлении очевиден логический изъян: усматривая причины собственных неудач в чужом влиянии, можно упустить из виду внутренние причины, по которым формально независимая страна подвержена внешнему влиянию и не может найти в себе внутренний стержень для правильной самоорганизации общества. Однако, для общества, находящегося в критическом состоянии, эта подсознательная реакция может оказаться спасительной — она оберегает от окончательного разрушения опорный прогноз и, подобно анестезии для травмированного спортсмена, помогает находить в себе силы действовать дальше. Здесь особенно показательным примером будет Грузия. К 2003 году грузинское общество испытало целую череду неудач и разочарований: коррупция, разгул преступности, несколько неудачных попыток силового урегулирования внутренних этнических конфликтов, сотни тысяч внутренних беженцев, отсутствие регулярного электроснабжения, эмиграция четверти населения из страны. Эти неудачи выглядели особенно контрастно на фоне относительно благополучной жизни Грузии в составе СССР. Заниматься в таких условиях самокопанием, отдавать себе отчет в том, что первопричина большинства неудач кроется внутри самого грузинского общества, грозило полной потерей веры нации в собственные силы и окончательным развалом государства. К сожалению, Грузия не смогла вовремя отойти от этой анестезии и имела в лице России врага, и лишь потому, что считала её своим врагом.


Скрытые пружины войны цивилизаций

МЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ
Ч.7
Наши суждения о конфликтах эгрегоров, ввиду их абстрактного общего подхода применимы и современному конфликту Западной цивилизации с Мусульманским миром.

               Казалось бы, что может быть лучше и благороднее, чем помочь установить демократию в стране, где правит деспотический режим, ну, скажем, в Ливии или в Ираке! А что если ментальная среда социума этих стран пока не способна поддерживать общество с высоким уровнем доверия, каким является демократия? А что если этот деспотический режим - пока что наиболее удаленное от точки коллапса равновесное состояние, на которое этот социум может рассчитывать? После разрушения в такой стране совокупного прогноза, в основе которого находился диктатор, в социуме неизбежно запустятся болезненные, а может быть и кровавые переходные процессы. И не факт, что образовавшийся, в конце концов, после этого режим окажется демократичнее предыдущего. Дезорганизованный социум неизбежно будет пытаться найти объект доверия, вокруг которого сложился бы новый порядок и, без влияния извне на процесс борьбы за власть, им, скорее всего, окажется новый диктатор. При этом новый строй может называться как угодно, хоть Самой Демократичной Республикой. Конечно же, эгрегор страны-донора демократии будет пытаться замкнуть процессы установления порядка на себя, направлять действия своей страны на то, чтобы она и оказалась этим объектом доверия, т.е. стала для развалившегося государства донором порядка. И для этого совершенно не обязательно содержать оккупационную администрацию, как это сделали США в Ираке. Достаточно просто выступить гарантом для нового лидера, поддержать кредитами, сделать инвестиции в экономику, скупить обесценившиеся производства — экономика ведь дезорганизована, и т. п. В результате установившийся в стране порядок будет завязан на страну-донора порядка, поскольку она станет источником исходной определенности. Теперь вполне самостоятельная когда-то диктатура превратится в страну-сателлита, может быть и демократию, но карманную, опирающуюся на поддержку извне. Таким образом, эгрегор страны-донора порядка достигнет своей цели - поток дивиденда из страны-сателлита либо в виде сырья, либо в виде прибыли от инвестиций направится в его сторону.

               Критика вмешательства Западных стран в события, подобные событиям в Ливии, у нас обычно сводится к утверждению, что истинными целями вмешательства как раз и есть эти совершенно материальные цели такой неявной колонизации, а вовсе не какая-то там демократия. Такой взгляд для нас можно назвать традиционным, но, как мы пытаемся показать, не полностью адекватным, поскольку он основан на принятии во внимание лишь рациональных мотивов поведения. Правильнее, наверное, было бы утверждать, что эгрегор социума потворствует, закрывает глаза на человеческий эгоизм, если это эгоизм способствует расширению его ментальных границ, но лишь до тех про, пока этот эгоизм явно не входит в противоречие с основополагающими ожиданиями социума, не противоречит представлениям социума о своей сущности. Даже если найти конкретных людей, которые строили планы по захвату контроля над чужой страной и способствовали именно такому развитию событий, рассчитывая получить конкретную материальную выгоду, все равно цели этих людей нельзя отождествлять с целями всей страны-донора порядка. В противном случае Джорж Буш-младший сказал бы 18 марта 2003-го года в обращении к американским гражданам без жеманства: «Ребята, а давайте грохнем Саддама, вместо него посадим какого ни будь послушного муфлона, дадим ему пару долларов, а местным аборигенам по лепёшке - путь качают нефть, и будет всем нам счастье». Конечно же, он не мог этого сделать (хотя, может быть, и думал так)! А не мог потому, что в этом случае его заявление полностью противоречило бы общественному мнению нации по этому поводу, которое есть ни что иное, как часть ожиданий американского народа от своего президента. Причем, не простая часть, а часть, касающаяся основополагающих соглашений американской нации - мнения американцев о том, что есть США, касающаяся того, на чем базируется опорный прогноз страны. За соответствие своей страны этим ожиданиям многие из американцев готовы отдать жизнь. Не оправдать этих ожиданий значит тут же лишиться власти. Поэтому, если говорить об истинных целях вмешательства для установления демократии в другой стране, то для нации в целом этой целью конечно же и является установление демократии. Граждане США, несомненно, испытывают гордость и удовлетворение от того, что способствовали установлению демократии в Японии после Второй Мировой войны.

               Однако то, что для граждан страны может выглядеть как их благородная жертва во имя того, чтобы приобщить и других к своему хорошему и правильному способу жизни, а это могут быть не только военные потери ради утверждения демократии, но и экономическая помощь, гуманитарная помощь, миссионерская и благотворительная деятельность, стремление поделиться культурными достижениями и т. п., для эгрегора демократического государства приносит совершенно конкретную практическую пользу - расширяется зона его влияния, а значит, растет «площадь» для формирования дивиденда. Как следствие - от этого растет относительный размер дивиденда (размер производства благ на душу населения) ввиду мультипликативного характера роста дивиденда в зависимости от количества объединенных участников скоординированных действий (см. выше формулу размера дивиденда). «Зона влияния» означает, что здесь действуют условности, которыми направляется скоординированные действия общественного производства. Это значит не только то, что расширится зона, где будут соблюдаться привычные для ведения бизнеса правила, но и то, что здесь также будут смотреть наивно-нелепый фильм про Человека-паука, пить пиво вместо кальяна, покупать куклу Барби, ходить на рок-концерты, праздновать Рождество и т. п. Весь этот шарм жизненного уклада влияющей страны, очарование её культуры, её стереотипы поведения, все то, что вызывает у её жителей теплые чувства и чем они готовы бескорыстно делиться с миром, начнет приносить Голливуду, компании игрушек Маттел и пивной компании Анхойзер-Буш конкретную денежную прибыль. В то же время, для страны, оказавшейся под внешним экономическим и культурным влиянием, все это будет свидетельством собственного неуспеха, собственной вторичности, будет ставить под сомнение опорный прогноз. Неизбежно это вызовет защитную реакцию противодействия со стороны её эгрегора. Эта реакция может быть очень жесткой и даже казаться абсурдной, если не принимать во внимание иррациональные мотивы поведения, направленные на защиту эгрегора, которые мы перечислили в начале главы. Как следствие, казалось бы рациональные и адекватные действия влияющей стороны, направленные на прекращение конфликта, на самом деле таковыми не оказываются и приводят к противоположному результату. В этом и заключается причина кажущейся трансцендентности (непостижимости) спора цивилизаций, когда все вроде бы за мир и дружбу, но каждый раз заверения оппонента о своей приверженности миру и дружбе вызывают у другого оппонента непонятную досаду, такую, что хочется взять камень ( ракету Кассам, атомную бомбу, АК-47) и врезать между его непорочных глаз.

               Конечно, мы не можем проникнуть во внутренний мир человека, который направлял пассажирский самолет в американский небоскреб, или того, кто взрывал своих-же соотечественников на рынке в Багдаде, но мы теперь можем полнее представить себе обстоятельства, которые давили на их психику и, возможно, сломали её, точнее понять побудительные мотивы, которые ими двигали. Для человека, выросшего в традиционной мусульманской семье, жившего на женской половине до семи лет, имевшего братьев и сестер от жен своего отца, сосватанного родителями в пять лет, унаследовавшего статусное положение своего клана, тяжело наблюдать, как постепенно рушится его мир. Другой мир, сильный и бесцеремонный, вроде бы признающий его право жить своей жизнью, на самом деле ясно дает понять, что все то, что кажется ему родным и близким, что греет его душу, оказывается неконкурентоспособным. Этот мир тайно, а иногда и явно, насмехается над его жизненным укладом и, подобно массивной черной дыре, высасывает миллионы эмигрантов. Вместе со своими экономическими приемами и техническими новшествами он привносит новые стереотипы поведения, вызывающие эрозию традиционного уклада жизни, разрушающие его целостность (консистентность), тем самым освобождая скованные этим укладом внутренние напряжения и вызывая хаос и смятение. Он вмешивается в этот спровоцированный им же хаос, но вмешивается каждый раз так, чтобы еще больше «просунуть ногу в дверь». Все это вызывает желание отмстить другому миру, отомстить всем, кто идет у него на поводу, а бессилие противостоять его мощи толкает на отчаянные, самоубийственные поступки.

               Погасить конфликты цивилизаций одним лишь пониманием мотивов поведения, которые способствуют их разжиганию, невозможно, поскольку движение человечества к унификации неизбежно сталкивает между собой цивилизации и это является постоянным источником конфликтности. Однако непонимание этих мотивов очень часто обостряет такие конфликты до предела из-за того, что их участники идут на поводу своих инстинктов. Эти инстинкты подталкивают к тому, чтобы нанести вред тем, кто сеет сомнение в твоей успешности, в то время как разум позволяет понять, что веру в собственную состоятельность необходимо укреплять, прежде всего, собственным успехом. Эти инстинкты заставляют всякий раз, даже когда в этом нет никакой практической необходимости, демонстрировать ущербность оппонента на своем фоне и обязательно реагировать на аналогичные выпады с его стороны, в то время как разум подсказывает, что кроме обострения конфликта никакой пользы от этого не будет - оппонент, может быть, и признал бы свои ошибки, но свою ущербность — никогда. С позиции уверенного превосходства гораздо разумнее не оттенять своё превосходство при каждом удобном случае и не реагировать всякий раз на выпады оппонента, проистекающие от его неуверенности в себе, а дождаться, когда он, как говорят боксеры, «вымахается» и начнет воспринимать ваши ценности как результат собственных исканий, а не как результат своего морального поражения. Этот инстинкты искушают вмешиваться в чужие конфликты на стороне того, кто льстит вашему мироустройству, заявляет о приверженности вашим идеалам и своей преданности, и это мешает разуму разглядеть те случаи, когда вас просто хотят использовать, чтобы втянуть в конфликт на своей стороне. Этим инстинкты исправно служили человечеству в эпоху его становления, но бездумно следовать им в наши дни, когда разрушительная мощь человечества достигла огромных размеров -    может обойтись слишком дорого.

               Трудности, с которыми столкнулась Мусульманская цивилизация, конечно же, не решить разрушением американских небоскребов. Ей необходимо, прежде всего, не отрекаясь от своей сущности, искать и исправлять внутренние причины собственного неуспеха. Другой стороне этого конфликта - Западному миру, тем его представителям, которые искренне хотят поделиться успехом своей цивилизации, не хватает, по мнению автора, понимания того, что демократия, как способ общественного устройства, не может быть хорошей или плохой сама по себе. Она хороша, но лишь в том обществе, где может выжить. Необходимым условием её существования является способность социума придерживаться выработанных формальных ограничений (права), а не только учреждение демократического права самого по себе, поскольку, как мы отмечали ранее, любую систему законов можно обойти с помощью сговора. Религиозная закрепощенность некоторых мусульманских народов как раз и свидетельствует о том, что у них с этим проблемы: религиозная одержимость помогает обществу сдерживаться там, где не удается сдерживаться путем осознанного самоограничения, религия берет на себя роль сдерживающего инструмента против напора эгоизма. Вполне возможно, что эти народы в свое время и приняли идеи ислама как раз потому, что ислам в меньшей степени доверяет осознанной человеческой добродетели, а в основу всего ставит безусловное выполнении заповедей всемогущество и непостижимого Бога, усматривая добродетель в покорности Ему. Наивность, с которой Запад навязывает такому обществу демократию, граничит с наивностью восторженного подростка, который расхваливает свой новый айфон перед детьми небогатых родителей, а потом в замешательстве думает: «Какие странные! Мало того, что не покупают себе такой хороший телефон, так еще и мой поцарапать норовят».

              

               Целью данной главы было получить психологический ключ к преодолению раскола в Украинском обществе, который ни как не дает нам оторваться от земли! Кажется, мы его получили.....

Александр Соколан, Житомир, 22.02.2014г.

Сноски


1 То, о чем сейчас идет речь, обычно связывают с понятием идентичности. По мнению автора, идентичность, т. е. одинаковость — не совсем удачное для этого слово и если уж им пользоваться, то правильнее было бы употреблять его в словоформе «идентификация»

2 Благодаря таланту Киплинга, мы можем прочувствовать, в каких эмоциях этот инстинкт может проявляться, а без учета и понимания роли этих эмоций нельзя найти формального (а значит претендующего на адекватность, т. е. на истину) рассмотрения конфликта цивилизаций, который мы сейчас переживаем. И это очевидно, поскольку эти эмоции являются «раздражителем» в споре цивилизаций, и, раз уж мы пытаемся разобраться в нем, любая аргументация, без их осознания, наверняка бы делалась нами под влиянием схожих эмоций и мы были бы лишь одной из сторон в споре без надежды подняться над проблемой и рассмотреть её с точки зрения стороннего наблюдателя.

3 James Allen: «Without Sanctuary». Twin Palms Publishers, New Mexico, 2000. ISBN: 0-944092-69-1

5 Главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов о приведенном высказывании Х.Клинтон

6 Michael McFaul Transitions from postcommunism.Journal of Democracy, July 2005